Борис Александрович Подопригора известен как Президент Санкт-Петербургского клуба конфликтологов-посредников. Он бывший военный дипломат, медиатор, политический аналитик, персовед, много лет работал в Средней Азии, Афганистане, во многих горячих точках последнего десятилетия. Его необычные, порой острые публикации основаны на богатом опыте и практическом понимании с позиции конфликтолога, многих социально-политических процессов, происходящих в сегодняшнем мире. Мы предлагаем вам новые публикации, обсуждение которых недавно происходило на заседании Клуба конфликтологов.

Сотрудничать с НАТО будем, но в Афганистан не вернемся

К российско-натовским отношениям мы обращаемся в основном по информационным поводам - а они чаще негативные. Поэтому публицистичность и фрагментарность отдельных оценок не заменят анализа их сегодняшней сути. На нынешнем внешне бессобытийном этапе эти отношения слегка сдвинулись с точки замерзания. Так, новый генсек НАТО бывший датский премьер Андерс Фог Расмуссен подтвердил отсутствие со стороны России прямых военных угроз и высказался в пользу развития российско-балтийский связей. В Москве это заметили. Как и то, что все главы альянса начинают с комплиментов. Ибо их отсутствие уличает новую команду в конфронтационных намерениях. Да и датской политической школе не откажешь в примерной дипломатичности.

Протокол или партнерство?

Ритуальность подвижек подтверждается протоколом. 30 сентября на очередном заседании Совета Россия-НАТО (СРН) на уровне послов присутствовал руководитель Федеральной службы РФ по военно-техническому сотрудничеству. Впервые после кавказских событий августа 2008 года Брюссель решился на консультации с представителями «Ростехнологий», «Рособоронэкспорта» и Объединенной авиационной корпорации России. На ноябрьском заседании СРН спланировано «приступить к совместной оценке общих угроз в евроатлантическом регионе и поиску инструментов по борьбе с ними». Цитата в виде бюрократического штампа говорит за себя.

Натовцев вряд ли заинтересовали «Ростехнологии». Ставкой служит Афганистан. Поэтому временно остудим пафос обличения натовского милитаризма. Сосредоточимся на практической программе-минимум. Дело в неминуемости вывода натовских войск из Ирака - под лозунгом «Сделали всё, что могли!» Но сдача афганского рубежа ставит под вопрос 8-летнюю стратегию антитеррористической борьбы, во многом задающую смысл внешнеполитической консолидации Запада. 100-тысячная группировка Международных сил по содействию безопасности в Афганистане (МССБ) (60 проц. - США, 40 проц. - их союзники) подошла к той черте, что и Советский Союз в середине 80-х - прошлого века. С поправкой на иную эпоху выход найден в том, чтобы «доверить» Афганистан расширенному кругу антитеррористов. Вовлечение Россию в афганскую кампанию облекается в форму приглашений с посулами и предупреждениями. По словам А.Ф.Расмуссена, «укрепление взаимодействия в Афганистане должно идти не только путем борьбы с терроризмом и наркотрафиком, но и за счет снабжения и обучения афганских сил безопасности». В переводе с языка дипломатии это значит: хотите снизить «наркозависимость» - включайтесь в борьбу с талибами.

Талибы - отдельно, наркотики - отдельно

С этого абзаца требуется ясность. Талибы, действительно, не утратили энергию экспансионизма. При повторном подчинении Афганистана, они могут перейти и Аму-Дарью с Пянджем. Впрочем, сегодня предпосылок к этому нет. Ибо внутриафганские, а также внутрипакистанские замыслы талибов куда очевиднее. Назвать их только национально-консолидирующими, все же, не поворачивается язык. Но вотчина талибана - это зона расселения пуштунских племен. А они далеки от единства с прочими народами Афганистана и региона. Не стоит по-натовски отождествлять талибов и с преимущественно арабской Аль-Каидой. Она, как показывают события, куда явственней проявляет себя в Ираке, откуда Запад намерен уйти. Так что к талибской угрозе отнесемся серьезно, но критически.

Сегодня не время напоминать, когда и с чьей подачи талибы выросли по существу в главную силу, дестабилизирующую регион. Не будем злорадствовать по поводу эффективности «антитеррористической» борьбы. Натовцы в ней преуспели не лучше, чем мы 25 лет назад. Но при шурави нас не захлестывал афганский наркопоток. Сотни переправляемых через Аму-Дарью тонн героина при стахановском почине тамошних тружеников маковых полей в расшифровке не нуждаются. Поэтому западное «переустройство» Афганистана оставляет вопрос - с чем «антитеррористы» идут навстречу партнерству с нами? - Неуправляемой наркодержавой, символизирующей сосредоточие мирового зла, против которого нас пытаются ополчить? С другой стороны, наркотизация России ставит нас перед выбором: либо пытаться ей противостоять, либо высокомерно наблюдать, чем закончится очередной натовский «Ирак».

Пока нас приглашают к совместной оценке угроз и подготовке афганских сил безопасности. Но намекают, что самое место нашим инструкторам - в составе, например, «к оманд по восстановлению афганских провинций». Так именуются созданные на основе МССБ военно-гражданские органы содействия местной власти. Однако рано или поздно встанет вопрос о «силовой поддержке» инструкторов. Дальше сработает физика водоворота - каждый следующий виток обусловлен предыдущим: нам подскажут, что общая для всех беда исходит из талибских районов, которые, «к счастью, почти изолированы». Но если так, почему натовцам не удаётся уже сейчас блокировать героиновый поток на Север? Тем более что около ? площадей, используемых под мак, находятся под талибами, которые, кстати, наркодельцов не жалуют. Значит, «на войне как на войне».

Возможно, и российско-китайская повестка дня заждалась прямой постановки афганского вопроса. Китайцам угрожает не столько наркоэкспорт, столько экспорт исламизма. Интерес Пекина в стабильном тыле распространяется и на Афганистан. Неминуемая интернационализация антитеррористической борьбы требует расчета сил и средств по принципу: для кого, что важнее здесь и сейчас. В противном случае афганский мезальянс России с НАТО скорее насторожит ревнивый Китай, нежели мобилизует его на отзывчивость. Столь же не допустимо избавление китайского Синьзцяна от исламистской угрозы за счет подспудного перевода стрелок строго на Север. Антитерроризм может быть либо всеобщим, либо нацеленным против в нем не повинного. Тут немало зависит и от нашего диалога с альянсом.

Российский транзит вместо афганского

 Подведем итог. Первое: содержание реального взаимодействия с НАТО может «подсказать», прежде всего, Афганистан, остальное - вне реальной политики или наших возможностей. Альянсу во главе с американцами нужен плацдарм в центре Азии. Нам это не выгодно. Еще хуже для нас, если их война будет вестись нашими руками. Но с другой стороны, без транзита, среднеазиатских баз и глобального антитеррористического реноме Западу не обойтись. Второе: от «наркозависимости» Россию никто не спасет, кроме нас самих. Натовцы нам помогут настолько, насколько это выгодно им. Не потому, что они мерзавцы. Наоборот, они на своём примере учат нас прагматизму. Поэтому предметом прагматичного торга с НАТО может быть не возвращение туда, где другие наступили на наши грабли, а жесткий размен: транзит/реноме - за «наркокордон» по границе с СНГ.

Без компромисса, разумеется, не обойтись. Его следует искать, например, в вариантах расстановки сил в Северном, то есть, таджико-узбекском Афганистане. Нам выгодно, чтобы подготовленные нами «наркоборцы» без присутствия самих инструкторов стали частью местной элиты. Она, кстати, вряд ли примкнет к талибам-террористам. Не менее полезно объем натовских грузов, идущих через российскую территорию, поставить в зависимость от афганского наркоимпорта. Другие, более долгосрочные формы взаимодействия, тем более с учетом натовских планов в отношении Пакистана, требуют принципиального отказа альянса от расширения на Восток. Иначе «смягчения» и обмен технологиями останутся протокольной хроникой без шансов на партнерство по сути.

Конфронтация – залог партнерства?

К такому парадоксальному выводу подводит ситуация вокруг американских противоракет в Восточной Европе. Дело в том, что элементы противоракетной обороны (ПРО) входят в целостную систему защиты нас и американцев от удара, которого, прямо скажем, стороны от друг друга ожидали. На ограничение именно ПРО, а не наступательных вооружений, была сделана ставка в начале разоруженческого процесса в 70-80-х годах прошлого столетия. Ее философия сильно отдает иезуитской максимой: поставим друг друга в такую степень уязвимости, которая не даст противнику воспользоваться плодами победы: напавший первым гарантированно погибнет вторым.

А если так, то и сокращение стратегических наступательных вооружений становилось логичным продолжением глобально-разоруженческого процесса. Стороны ограничили свои ракетно-оборонительные редуты двумя районами каждая – столицы и базы стационарных стратегических ракет. В каждом из районов договорились оставить (разместить) не более 100 ракет-перехватчиков. Определились с количеством и параметрами радиолокационных средств обнаружения. В 1974 году, опираясь на изначальный Договор о противоракетной обороне 1972 года, Москва и Вашингтон пошли дальше: согласились ограничить свои системы ПРО лишь одним районом. Мы - Москвой, американцы - ракетной базой Гранд-Фокс в Северной Дакоте. За этим последовал прорыв, как это следует из первых букв следующих аббревиатур, в Ограничении Стратегических и Сокращении Наступательных Вооружений: договоры ОСВ-1 (1974 г.), ОСВ-2 (1979 г.), СНВ-1 (1991 г.), СНВ-2 (1993 г.). В развитие ограничительной тенденции в 1987 году заключен Договор о сокращении ракет средней и малой дальности (500-5000 км).

Семь названных соглашений к рубежу тысячелетий не только «сократили» число ядерных боезарядов каждой из сторон с начальных 10 тысяч до нынешних 3 тысяч. Они стали основой поддержания глобальной безопасности безотносительно изменений, произошедших с 1972 года. «Межконтинентально-ракетная» стабилизация требовала подтверждения безопасностью «полевой». Следующим шагом стал Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ, 1990 г.) - главный регулятор военной деятельности по всей оси Восток-Запад. Казалось бы, база для последующих соглашений - заложена. Тем более что с конфронтацией к тому времени вроде бы покончили. Но в 2001 году американцы вышли из ДПРО, как неактуальном при новых вызовах времени. Но при этом «подвисли» те ограничительные договоры, которые логикой своих формулировок опирались на «иезуитскую максиму». Обессмысливается и ДОВСЕ, в основе которого лежал принцип блокового паритета – Варшавский Договор - НАТО.

Под аккомпанемент речей об «общих вызовах» замаячил по существу новый ракетный кризис. Смысл национальной ПРО (НПРО) США, предложенной вместо прежней ПРО, состоит в том, чтобы от ракетного нападения защитить не только территорию США, но и американские войска за рубежом, а также их союзников. Пока в распоряжении Пентагона находятся две базы. На них размещены 10 противоракет из 100 спланированных: все - на Аляске и в Калифорнии. В Восточной Европе, в частности Польше, решили установить еще 10 ракет-перехватчиков дальнего радиуса действия. Причиной их развертывания называется угроза ракетного удара по Европе и США со стороны Ирана.
Версия США о защите от Ирана на польско-белорусской границе откровенно абсурдна. Иранские ракеты «Шахаб-3» дальностью 3,5 тыс. км. могут достичь только Европы, но никак не США. Наиболее же короткий путь из Ирана в Европу лежит через Кавказ, Черное море, Украину, Венгрию, но не через Россию. Американская сторона заверяет, что НПРО вместе с ее зарубежными базами не направлена против России. Однако нам так и не объяснили, чем эта «ненаправленность» будет обеспечена. Зато практика размещения зарубежных баз США показывает, что вокруг района дислокации противоракет неизбежно возникнет солидная военная инфраструктура, которая окончательно «развалит» ДОВСЕ. Во-первых, европейский сегмент американской ПРО требует прикрытия с воздуха, что и обусловит продвижение авиации НАТО к восточным границам России. Во-вторых, район восточноевропейского филиала НПРО предполагает радиолокационное обеспечение. Сами РЛС тоже подлежат охране. Для этого задействуют дополнительные силы ПВО, авиации, наземных формирований. Кроме того, появится возможность использования объектов ПРО в иных целей: после доработок в шахтных пусковых установках можно установить ударные ракеты.

Но главное в другом: постепенное перекрытие системой НПРО практически всей территории США не только в арифметические 6-7 раз превосходит прежний порог уязвимости, но и обнаруживает очевидный угол отражения гипотетической ракетной атаки. Если со стороны все того же Ирана, то почему главная стройплощадка НПРО создается на Аляске? Намекнем песенной классикой: «Я другой такой страны не знаю...» Зато мы точно знаем, что выход США из ДПРО-72 вызвал в Пекине такую же реакцию, как и в Москве. В Китае тоже понимают, что укрепление оборонительного редута ведет к соблазну упредить противника в пространстве и времени. Тем более что основная ударная группировка американских межконтинентальных баллистических ракет (более 2 тыс. единиц) размещена не на суше, как у нас и в Китае, а на подводных лодках. При развертывании американцами национальной ПРО время, необходимое для подготовки к отражению ракетной атаки, сократится на 60-80 процентов.

Доводы американцев в защиту НПРО в значительной степени сводятся к опровержению ее названия: она-де не столько национальная, сколько глобальная и антитеррористическая. Но террористы явно обходятся без ракет. Из порядка тридцати вариантов новых «11 сентября», «предложенных» криминальными дарованиями, свыше двадцати (естественно, неразглашенных) «шокируют простотой и эффективностью». Тогда при чем здесь Аляска с Польшей? Если к глобальному конфликту никто не готовится, то для чего укреплять по существу стратегический редут?

Для того чтобы, во-первых, запустить механизм давления на Россию, утратившей статус военной сверхдержавы, но выросшей в глобальную энергетическую. Упрощенно говоря: не снизите цены - расчехлим ракеты. Во-вторых, ради комбинированного техноэкономического эффекта. Предтеча НПРО - рейгановская стратегическая оборонная инициатива (СОИ), возможно, и «не разорила» (как думают многие) отягощенный тогдашним Афганистаном Советский Союз, но однозначно обогатила Америку. 23-летний срок реализации программы «звездных войн» дал «критический толчок» развитию высоких технологий, измеряемых 252 программами общеамериканского масштаба. Вложенные в них с 1983 года более 130 млрд. долларов принесли двукратный доход трем сотням подрядчиков и субподрядчиков, конверсировавшим заказы Пентагона в разработку условных «Windows». Очевидно, что собственно НПРО, рассчитанная на многие десятилетия вперед, создаст для США по меньшей мере сопоставимый с СОИ технологический, а следовательно, и экономический задел, измеряемый 300 млрд. долларов. Хватит ли в Сибири нефти – в качестве ответа «лорду Керзону»?

Не будем переоценивать недовольство планами США со стороны их западноевропейских союзников – Франции, Голландии, частично ФРГ. Не только из-за российских энергопоставок, но и оценивая перспективы новой конфронтации, они ищут компромисс. Важнее ответ на вопрос, который мы задаем себе: что лучше – быть слабым партнером или сильным оппонентом?

Войдет ли Приднестровье в состав России?

Этот вопрос ставит не Россия, а Приднестровье. На референдуме 18 сентября за это высказались 97 процентов приднестровцев. При активности, беспрецедентной за 14 лет существования автономии: 79 процентов из имеющих право голоса. Впрочем, дальше – без придыхания.

Двойка по истории или когда прозвенел первый звонок? Начнем, все же, с метрики: Приднестровье. Формально – Тираспольская (Приднестровская) область Республики Молдова. Фактически – самопровозглашенная Приднестровская Молдавская республика. Площадь – 4.16 тысячи кв.км. Столица – Тирасполь. Население – 389 тысяч человек. Из них около 80 процентов русскоязычных: 60 проц. – «натуральные» (русские, украинцы, представители других народностей бывшего СССР) и более 18 проц. – «функциональные», то есть, молдаване, «на производстве и в быту оперирующие в основном русским языком». Более 70 проц. – граждане РФ.

Нынешнее Приднестровье, за исключением города Бендеры, расположенного на правобережной, то есть «молдавской» стороне Днестра, до 1940 года называлось Молдавской Автономной Советской Социалистической республикой – МАССР. В состав советской Молдавии оно вошло спустя год после заключения пакта Молотова-Риббентропа и состоявшегося на его основе «освобождения» Бессарабии. До конца 80-х годов прошлого века никто в эти детали особо не вникал, да и сам пакт всуе не поминали: где-как, а в солнечной Молдове сепаратизма-национализма не было. Но на волне перестройки - особенно после «демократической» расправы над Чаушеску – лидером соседних с молдаванами румын – в Кишиневе закипела работа по объединению «разделенной коммунистами родины». По ходу дела местные объединители нашли главное препятствие для румыно-молдавской интеграции - пресловутый пакт, юридически удерживающий, как им казалось, Молдавию в составе СССР. В июне 1990 года – еще в бытность Союза - тогдашние кишиневские власти, стремясь понравиться «демократам-интеграторам», официально денонсировали «оккупационный пакт». О том, что Приднестровье к нему отношения не имеет, никто в Кишиневе тогда не подумал. А когда начался послегэкачепистский «парад суверенитетов», те же молдавско-румынские объединители потянулись и к Приднестровью, ссылаясь на то, что оно входило в состав советской Молдавии. Но, если «советская Молдавия» - продукт «сталинской агрессии», тогда логика подводит к восстановлению «дооккупационного» статус-кво. Того, при котором «жертвы агрессии» и наследники МАССР должны радоваться успехам друг друга через границу по Днестру. Сознаемся: мы преднамеренно привели приднестровское обоснование своего суверенитета. Ибо аргументы Кишинева лежат на поверхности: Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 года, а потом и одноименная организация, подтвердили неизменность континентальных границ. Распад же Союза произошел в соответствии с конституционным правом союзных республик на государственное обособление. На этапе разделения бывших советских владений Приднестровье входило в состав Молдавии. Какие вопросы?

От истории к «военному делу» Конфликтологи считают, что любой политический, в том числе, международный конфликт возникает на почве дефицита бутербродов. Кишиневско-тираспольский – не исключение. Индустриально развитая часть республики на протяжении всего советского периода давала Молдавии 40 процентов ВВП и более 90 процентов электроэнергии. Образно говоря, приднестровцам жизнь отравлял Рыбницкий металлургический завод – четвертое по значению профильное предприятие бывшего Союза. А остальные молдаване оставались при «экологически чистой» изабелле. Поэтому именно Приднестровье аккумулировало русскоязычное и в значительной степени профессионально-организованное население. На протяжении десятилетий основными поставщиками сюда административно-технических кадров являлись ВУЗы Одессы, Минска, Воронежа, Урала, Кузбасса.

Этот фактор особенно проявил себя в 1992 году, когда из Кишинева и Бухареста сюда докатилась волна упомянутой румынизации с экзотическим оттенком «цыганизации». Общего между русскоязычными металлургами и их соседями-виноделами нашлось немного. Тем более что, не преуспев в интеграции с Румынией (у нее, помимо вина, есть еще нефть!) Кишинев приступил к «федерализации» Приднестровья, причем, силой. Делал он это политически не эффективно, а в человеческом плане – с надолго запомнившимися колонизаторскими замашками – вплоть до директив по изменению правил написания русских имен. В итоге по обе стороны Днестра остались до 1000 могил с датой 1992 года. А ведь почти 40 процентов тогдашних приднестровцев были по национальности молдаванами. Да и хилая кишиневская власть насобирала лишь пару ополченческих батальонов. Воевать никто особо не хотел. Но коль скоро переступили через кровь, дорога к примирению оказалась отрезанной. Оспорим народную молву – что, мол, приднестровский фронт держали русские казаки, да оголтелые прибалтийские омоновцы. Те и другие там были, но составляли не более 5 процентов от общего числа защитников Левобережья. Поножовщину остановила дислоцирующаяся в Тирасполе 14-я (бывшая советская) армия. После нескольких залпов ее артиллерии в последующие 14 лет по всей разделительной линии не произошло ни одного боестолкновения. Кстати, и не погиб ни один миротворец, если не считать недавнюю гибель российского офицера в местной маршрутке. Тем не менее, это едва ли не самый показательный пример эффективного миротворчества на постсоветском пространстве. Приднестровцы это поняли раньше всех.
Мир обеспечивает «оперативная группа российских войск в Приднестровском регионе». В ее подчинении 300 военнослужащих – больше не нужно - при оговоренном максимуме в 2400 человек. Помимо миротворчества, в их задачу входит обеспечение сохранности оружия, техники, материальных средств, но главное – боеприпасов, доставшихся по наследству от 14-ой армии и ее предшественниц, участвовавших в военных кампаниях ХХ века. В складской зоне Колбасно объем, в основном, артиллерийских снарядов соответствует емкости 3 тысяч (!) железнодорожных вагонов. За 14 лет из 45 тысяч тонн военных грузов вывезено и утилизировано около половины. Но остающиеся боеприпасы требуют дополнительного внимания из-за их повышающейся взрывоопасности. Средств на проведение сложных и опасных работ нет ни у Москвы, ни у Кишинева, ни – тем более - у Тирасполя. Политическая проблема дополняется не менее трудно разрешимой - технической.

Но главное, все же, в другом. Присутствие, пусть и символическое, российских военных оставляет надежду местного населения на восстановления того образа жизни, который приднестровцы связывают с советским прошлым. Отсюда - символика и политическая атрибутика непризнанной республики. Отсюда и лозунги ее руководителей, похожие на первомайские тезисы ЦК КПСС.

От «военного дела» к « уроку дипломатии» Без «усвоения» «военного дела» не объяснить безрезультатность попыток «сблизить оба берега Днестра». К этому стремились и в Кишиневе, и в Киеве, и в западных столицах. Многие предложения обе конфликтующие стороны принимали к обсуждению. Но всякий раз, когда речь заходила об «иностранном контингенте» (300 человек!), переговоры срывались. Таковой оказалась судьба и известного «плана Козака», поддержанного в 2003 году Тирасполем. Его суть: широкая автономия Приднестровья в составе Молдовы при сохранении «иностранного контингента» на 20 лет. Весьма вероятно, что, заручившись референдумом, Тирасполь ни на какую автономию теперь уже не согласится. В дипломатическом плане проблема Приднестровья тесно увязана с судьбой Косова. Если с предоставлением косоварам независимости рухнет и сохраняющееся до сих пор система европейского размежевания, приднестровцы, а следовательно и Москва, получают карт-бланш на новые союзы. Не исключая из них абхазов и южноосетинцев, тоже готовящихся к всенародному волеизъявлению. Спешить с союзами, тем не менее, не стоит, ибо на волне нового переустройства возникнут вопросы о Калининграде и не только о нем. Кстати, официально Россия не признала правомерность референдума. А значит, его итоги «реализует» только приднестровская сторона. Но и при сохранении сегодняшнего положения («полторы» страны без мира и войны) Москве есть, о чем поторговаться с «международной общественностью». Например, о более внятной позиции наших западных партнеров относительно другого голосования. Того, что в 2003 году с таким же статистическим итогом подтвердило нахождение Чечни в составе России. В каком тогда статусе периодически навещают Запад эмиссары «Ичкерии»? Не забудем и сквозной информационно-политический фактор: так ли «ущербна» Россия, если пока одна, а затем еще две чьи-то автономии столь единогласно и, заметьте, самым демократическим образом добиваются войти в ее состав? Ответ на этот вопрос, все же, более очевиден, чем - на вынесенный в заголовок…

Пишем «Южная Осетия». Косово – в уме

Сентябрьский референдум в Приднестровье и ноябрьский – в Южной Осетии имеют «общим знаменателем» косовский прецедент. Если косовары получат независимость, то приблизительно такой же статус вправе получить и прочие соискатели суверенитетов. Правда, непризнанные республики в постсоветском пространстве - названные, плюс Абхазия - рассчитывают не столько на признание своей независимости, сколько на вхождение в состав России. Прогнозов на этот счет много, но давайте обратимся к служебному документу ООН, ибо позиция сотрудника ООН весомее комментария политолога. Название цитируемого документа - «Статус Косово: чего следует и не следует ожидать?» Итак:

«К концу 2006 года все основные участники процесса определения косовского статуса обозначили свои позиции: Приштина и Белград, контактная группа и НАТО, Евросоюз, Россия и Китай. В практическом плане не остается сомнений относительно того, куда движется Косово. В этом году формальной резолюции о статусе принято не будет. Что заставило международное сообщество отказаться от определения статуса уже в этом году? В Косово обвиняют за это Сербию. Это не совсем так. На двух последних встречах контактной группы, в частности, 21 октября с.г., высказаны возражения против немедленного предоставления косоварам искомого ими статуса.

То, что за это выступает Россия, никого не удивляет. Но некоторые другие члены контактной группы, включая Германию и Францию, также скорректировали свое отношение к косовской теме. Они считают, что необходимость дополнительных согласований оправдывает отсрочку. Последовательность событий представляется следующим образом: Ахтисаари (глава Миссии ООН в Косово – авт.) представит рабочий план политическим руководителям контактной группы в середине ноября с.г. Затем этот план направят руководителям стран, представленных в контактной группе. Вряд ли он получит немедленное одобрение. Но есть надежда, что это произойдет в конце 2006 г. –начале 2007 г. Ожидается, что между Приштиной и Белградом пройдут дебаты. Не исключена при этом встреча и на высшем уровне.

Следующим шагом станет получение одобрения Совета Безопасности ООН. Он может собраться в феврале или марте 2007 года - в зависимости от результатов, достигнутых контактной группой. Совбез ООН примет решение о будущем Косово и установит переходный период как минимум на 3 месяца для передачи полномочий Миссии ООН новому международному Представительству. Это означает, что Косово обретет статус в лучшем случае в июле 2007 года. Если же возникнут осложнения (как это было в марте 2004 года при всплеске насилия против этнических меньшинств), работа над статусом продлится до конца следующего года.

Как бы не развивались события, два или даже три вывода представляются однозначными. Первый: Косово обретет новый Статус. Второй: этот статус не будет предусматривать какой-либо формы зависимости Косово от Сербии. Третий вывод касается Северного Косово. Речь идет о возможном разделении Косово и территории севернее Ибара. Однако последний вывод достаточно спорен. Во-первых, международное сообщество осознает, что северные муниципалитеты вряд ли согласятся с отведенной им ролью в независимом Косово. Во-вторых, приштинская администрация не имеет ресурсов, достаточных для обеспечения здесь дееспособности своих законов. Таким образом, международное сообщество намеревается обеспечить существенное военное и гражданское присутствие на севере Косово в целях постепенной интеграции северных муниципалитетов в косовское общество.

Не следует ожидать немедленного и всеобщего признания суверенитета Косово. США и многие европейские государства, скорее всего, сделают это незамедлительно. Другие могут выдвинуть дополнительные условия, например, по защите прав нацменьшинств. Остальные же государства, включая Сербию, вряд ли признают Косово в обозримом будущем. Иными словами, этот процесс может занять годы и даже десятилетия - ряд стран до сих пор отказывается признать, например, Израиль.

Концепция «ограниченного суверенитета», которую международное сообщество намеревается использовать в данном случае, сделает Косово субъектом международного права в принципе. Косово сможет подавать заявки на членство в европейских организациях, включая ООН и - в отдаленной перспективе – в Евросоюз и НАТО.

Однако суверенитет Косово будет ограничен на время осуществления ряда программ: по защите меньшинств, децентрализации, обеспечению сотрудничества с гаагским трибуналом. Важнейший элемент плана - создание преимущественно сербских муниципалитетов. Они не станут моноэтническими, но в них будет преобладать сербское население - по крайней мере, около 60 проц. В дальнейшем северные муниципалитеты получат дополнительные полномочия в сферах здравоохранения, образования, социального обеспечения и сотрудничества с другими странами.

Формальная декларация независимости и ее внешнее (возможно, частичное) признание является лишь началом долгого пути. Актуальные проблемы, связанные с Косово, такие как высокий уровень безработицы, неразвитость экономики, отсутствие надлежащего уровня безопасности, межэтнические трения не исчезнут сами собой. Более того, некоторые из этих проблем могут усугубиться. Международные дотации, похоже, сократятся. Такое будущее может показаться суровым. Но переход к независимости никогда не бывает легким: богатой Словении потребовалось 10 лет, чтобы вернуться к экономическим показателям 1991 года. Как гласит старая китайская поговорка, путешествие в тысячу миль начинается с одного шага, и международное сообщество не оставит Косово в одиночестве».

Сделаем выводы и мы. Первый – те, кто добиваются своего суверенитета, имеют шанс его обрести. Второй – судьба сепаратистской автономии не зависит от позиции «федерального центра». Третий - формула ограниченного суверенитета открывает перспективу разрешения сходных проблем приднестровцев, абхазов, южноосетинцев, карабахцев. Или все они чем-то хуже косоваров?